Мои рассказы

СЕГОДНЯ ТОЧНО НЕ ДЕНЬ БРОСАТЬ ПИТЬ


Добрый вечер или добрый день, дамы и господа. Выбирайте время сами на свое усмотрение. Перед вами не рассказ и не эссе, я даже не отказался бы от удовольствия окрестить это нашим с вами сотворчеством.
Ровным счетом перед вами не письмо и не послание, ибо сим сочинением я намереваюсь открыть цикл произведений о городе Лос-Хеледосе, которому послужил верой и правдой пол-жизни. Оговорюсь с самого начала, – последующий превентивный ход я использовал, когда в ответ на оголтелую критике в мой адрес напечатал скабрезные частушки, – в эпиграфе я уточнил, что кому не нравиться поэзия данного типа, прошу не утруждать свой драгоценный и многогранный мозг. Стоит ли гадать, что читателей после этого развелось хоть отбавляй?! Буду настолько банален, что намекну вам на запретный плод, Еву и человеческое пристрастие создавать запреты. Так вот, хочется, пока вы погрузитесь в бульварные тайны Лос-Хеледоса, предупредить вас, дабы не было потом возмущений “зря потраченное время”, “мог бы в это время сходить в туалет”, “позвонить подруге”, “спасти мир” и всякой разной чуши.. Кому начало покажется малоинтригующим, незанимательным, идите, дружище, идите, лучше управьтесь с делами, это поистине важнее. А кто остались с раскрытой книгой, начнем наше повествование.
Лос-Хеледос был прескверный городишко.
Сразу возникает вопрос, о чем же тут писать и вспоминать если все было так из рук вон плохо? Вот это уже по вашей части, кому же хочется впечатлений поделикатней и поизощренней, скромно могу отослать зачитаться другими моими рассказами, где все герои позитивные, а злыми являются всего лишь обстоятельства. Вот как просто, и “емко”, – так он возомнил и это вытекло из его расхохорившейся октаэдра-башки, оценил мою прозу некий самонадеянный критик. На то они и самонадеянные, что критиковать их некому, они только отчитывают нашу братву, да ещё как! Было дело, также довелось видеть в каких язв превращаются затравленные гениальные писатели, когда их ставили к стенке.
Лос-Хеледос являлся коктейлем селькой ограниченности и беспутности большого города. Не буду не в меру метафоричен если скажу, что Лос-Хеледос еле волочил ноги по острию бритвы, выставленной под ним моралистами. Он обижался, когда упоминали о нем, как о деревне и выдувался мыльным пузырем, когда приводили в пример цитаты из хроник древнегреческого картографа Птолемея. Ведущей темой разговора двоих лосхеледосцев, вне зависимости от гендерной принадлежности, после сплетен и кривотолков был лосхеледосский регресс. Наступающим признаком взаимпонимания можно было считать неофициальные соревнования в том, как бы похлестче наречь родной город: “болото” или “консервная банка”, а затем все поколения полифонией наперебой хитовыми афоризмами твердили, что “надо поскорее убраться отсюда”. “Детей нельзя оставлять здесь”. “Здесь у них нет будущего!”. “Нет абсолютно никакой перспективы”. «Всё заранее предрешено!».
Жители полиберальнее проповедовали, что это город-идеал для человека много перевидавшего и выстрадавшего на своем веку и желающего просто передохнуть, оттянуться на свой кайф от мирской суеты. Тут мало грязи, присущей Сити, мораль не так распущена из-за того, что половина населения знает друг друга если не лично, то внешне и у всех на всех есть готовые лекала образов. Под моралью умеренные лосхеледосцы необдуманно подразумевали жесткий контроль над женским промискуитетом, блудом, прелюбодениям, «давалкой», можете продолжать список этих синономов и, думаю, получится, неплохое упражнение для ума. В благочестивом мониторинге общественного поведения ─ а в Лос-Хеледосе остро стоял вопрос размежевания личной и общественной жизней ─ взрослое население города принимало активное участие, особенно те женщины, у которых не было возможности самим заняться стародавним делом (по уважительным причинам, – ветхость, болезни, неудавшаяся внешность, ведь многие из них были похожи на пробные статуи начинающего ваятеля). Красивых женщин в Лос-Хеледосе всегда и упорно стремились превратить в фальшивых красоток. Этому, я, кстати непрочь уделить, ещё один рассказ.
И всё-же, несмотря ни на какие затруднения ничто не смогло помешать Лос-Хеледосу остаться стабильно урбанизированным тридцатысячником, с непрерывно пополняющимся населением. У него были свои народные герои, шуты, черные принцы, “колориты”, ─ эпитет, гонореей разгуливающий среди лосхеледосцев, ─ нарицательное обозначение ярких личностей.
За три десятилетия в Лос-Хеледосе сменилось несколько режимов, в калейдоскопичном темпе сверкала эстафета власти: коммунисты, демократы, новостройщики, творцы и агитаторы “революции баклажанов”. Город подконец стал похож на перерытую Шлиманом Трою. Я имею ввиду то, что Лос-Хеледос уподобился хорошо иллюстрированной аналитическо-познавательной статье о важнейших вехах в развитии мировой истории и был предоставлен на выставке человеческих достижений уникальными экспонатами всех времен и формаций: рабы, феодалы, капиталисты, социалисты, даже ревизионисты. Насколько ни странно тон в городе задавал соседско-общинный строй. В особой моде была тут преемственность поколений, внуки, как правило, именовались в честь дедов, была принято какое-то сумбурное деление на классы, на прослойки, на братства, на воровские понятия. Одним словом, такой пестроты редко можно было повстречать в других городах Дионисиады. Считаясь центром прилежащих городков, Лос-Хеледос был расположен в преддверии живописного плоскогорья, у подножия горы Келедос. Его стратегическое и политическое значение значительно выросло, а после второй мировой войны переселиться в Лос-Хеледос стало честью для жителей этих поселений и новоселы с гордостью заносили столь немаловажное событие в анналы своей семейной истории.
Местная власть Лос-Хеледоса всегда, с неизменной закономерностью комплектовалась пришельцами и чиновниками из других городов да деревенской “кулаковщиной”. Раздосадованная лосхеледосская чернь, выдававшая себя за аристократию, скорчив гримассы, от осознания, что как никак, а внеочередное унизительное “дежавью”, роптала: “снова назначают чужака”, “висит над нами проклятие, правительство не хочет видеть в муниципалитете местных”! В Лос-Хеледосе всего нескольким лосхеледосцам было известно выражение Дамоклов меч, не то, вклеивать в свои фразы изюминки библейского и античного наследия являлось излюбленным мероприятием горожан.
Урожденные лосхеледосцы крыли беспощадным матом деревенских переселенцев и часто затевали с ними стычки, от шпаны до генеральных менеджеров. Но деревня взяла вверх, как провинции над древним Римом. Иммигрирующее население, несколько придурковатое и щедро наделенное непотревоженным неврозами либидо, требовало равноправного согражданства. На удивление некоторых любителей социологии, одна прослойка Лос-Хеледоса была крайне утончена в этом ремесле, ассимиляция антагонистически настроенных населений не повлияло на провинциальный патриотизм, который повсеместно легко обретал добропорядочных последователей. Шаг за шагом неписанный ценз оседлости в Лос-Хеледосе опустился до пяти лет, однако же малопонятная для приезжих гостей чванливость, называемая, “лосхеледосец”, по прежнему работала отменно. Новопровозглашенные “лосхеледосцы” проявили себя ярыми поборниками чистоты переходного титула. «Кориоланы!» ─ возмущались потомственные лосхеледосцы.
Развязка произошла бы скорее, если бы из города выслали небезызвестного Литтл-Джона. Пока по дорогам города шатался, а он всегда был пьян, этот незаурядный человек, деревня не смела открыто заявлять о своих правах на равенство. Литтл-Джон одним чистым туше ставил претендентов на полагающееся им по лосхеледосским меркам места, “обратно в коровник, вот где их родная обитель!”. Литтл-Джон, этот живой оплот городского духа, прославился своим остроумием на лосхеледосские века. Не подумайте, что я иронирую над городом, боже упаси, тут жило какое-то свое измерение времени. Стрелки часов шли, дергаясь, а когда чужеземец спрашивал у лосхеледосца “какой час?” получал в ответ: «Я лосхеледосец!», время здесь,мол, несущественно.
Говорят, однажды, проснувшись на похмелье, не предвещавшем ничего доброе, Литтл Джон отшвырнул одеяло на пол, сполз с кровати и через пару минут вышел из дому, не слишком соображая, куда держит путь. Как истого лосхеледосца инстинкт влек его к площади, где собирались воротилы городского общественного сознания. Что представлял из себя этот “человек-колорит”? Он был среднего роста, с трясущейся головой, (Джон изобрел себе миф, что этим параличем отвергает омерзительную действительность), голубыми глазами и пружинистой походкой, переходящей в зигзаг. На нем была просаленная белая сорочка, туфли, измазанные грязью каменного века и старательно измятые брюки. Такие люди в Лос-Хеледосе всегда одевались “подчеркнуто небрежно”. Однако никто не смог бы толково объяснить, что они этим подчеркивали.
После первых стремительных шагов, Литтл Джон удостоверился, что был не в духе, зверское похмелье вызвало мигрень. На городской площади в первом же супермаркете колорит купил бутылку минеральной воды и жестом повелел продавщице открыть её.
– Вот во что уместилась для меня Вселенная, дорогая!
Вселенная и минералка вызвали штурм армии отрыжек. Но Литтл Джон поджидал эту армию с момента пробуждения.
– Организм освобождается от ядов, шлаков, токсинов и опасных газов – дал он объяснение происходящему. – Насколько однако мы безжалостно эксплуатируем свой организм!
Плетясь по тротуару в центре города Литтл Джон тщательно вытанцовывал импровизации внутренней музыки (я совсем позабыл сказать, что Литтл Джон был талантливым саксафонистом. Одновременно, наш «колорит» – как откинув челюсть, выговаривали лосхеледосцы, “рука наша не опускается на Площади”, – в том же ритме будто мастер Тайцзи синусоидально плавал рукой по суше после серии приветствий. По всей Площади шли почти такие же Литтл-Джоны, со вчерашнего времяпрепровождения и салютовали, стремясь опередить друг друга в приветствии. Кому то из них точно не поздоровалось если бы в этих руках лежали револьверы.
– Лос-Хеледос это гавань любви! – отрыгнуло в это время Литтл-Джона и он вспомнил прошедшую попойку, как он упрямо спекулировал этой идеей перед гостем из Ливана. – Лос-Хеледос – гавань любви! Это кров для каждого! Гости Лос-Хеледоса восторгаются нашей открытостью и гостеприимством.
Последний приступ отрыжки был просто убийственен, ему аккомпанировала икота, Литтл Джон вытянул свои бесформенные губы трубой и сделал круговые движения глазами, придав этой картине эффект 3D. Вернув глаза из подземелья своего черепа, Литтл Джон заметил худого мужчину, покупающего газету в киоске, преданно уставившегося на него и вроде бы никак не собиравшегося отводить взгляд. Джон откашлялся с угрожающей хрипотцой и процедил сквозь зубы:
– “Деревня!” А как одет! Типичный деревенщина!
Следом за тем Джон принял спонтанную стойку учителя Тайцзи, двинулся дальше, наказывая себе “расслабься, старина, пройдет! В жизни всякое бывает, кого только не встретишь!” После очередного кивка в адрес встречной машины, в голове Джона непроизвольно запустилась вчерашная дребедень.
– Лос-Хеледос – гавань любви!
Литтл Джон продолжал свое шествие в двух измерениях, ментально и соматически, он слушал минувшие свои аудиозаписи в голове, и здоровался со всеми, помогая руке головой. Мимо его аналитического аппарата не утаился философский смысл этого обстоятельства и Литтл Джон эвристически чихнул и отсморкался.
– На здоровье. Вот! Порой голова ведет нас успеху, а порой руки!
“Отравленный” организм встретил это умозаключение припадком икоты. Литтл Джон повторил движения глаз с 3D эффектами и погрузился в угрюмость, включив для прохожих режим ” Игнор”. За спиной опять маячил тот тип с газетного киоска.
– Вот, осел! Определенно, деревенщина! – пробурчал Литтл Джон. От очередной отрыжки весь торс Литл Джона разыграл “Штормовую Сонату” Бетховена по всем регистрам клавиатуры.
– Больше нет! Хватит! – взревел Литтл Джон в сердцах. – Хватит! Так нельзя продолжаться! Больше так не напьешься, Джон! Поклянись! Парень, эй-ты, опомнись, опомнись, да что с тобой? Что с тобой происходит?!
Еще минута и Джон превратился бы в величайшего кающегося на земле. Минуту дал Джон себе на то, чтобы попрощаться с прошлым алкоголика, – было же нечто волнующее и трепетное и в этой опустившейся жизни. Но не успел он смириться с этой участью, как давешний монолог выступил из тьмы, словно неряшливая баба после любовной утехи.
– Лос-Хеледос – гавань любви! Мой друг, Лос-Хеледос – Лос-Хеледос – признанный причал любви! Вот, посмотри, возьмем, Лос-Льянос, это непревзойденный по красоте и величию монастырь, самый высокий во всей Дионисиаде и он прямо тут за городом. Ты бывал в Руатеасе? Нет? А почему? Ты не был и в Леановердосе? Все это такие красавцы, такие архитектурные ансамбли, это такие места, мой друг, эх! Пойди, посмотри и ты поймешь, что если ты не видел эти чудеса света, ты не рождался.
– Мда! Ты ничего не видел! – повторил Литтл Джон. А это правда? – спросил голосом собеседника другой голос, крючконосого, что вчера сидел за столом справа. Но Джону или не понравилось или было лень злиться на эти каверзные вопросы и он просто выдернул голос из гнезда. Литтл Джон тряхнул головой и повернулся назад. Тот тип из газетного киоска преданно следовал за ним, и Джону показалось, что даже ускорил шаг и движется в его направление. Джон пронзил мужчину добродушной парой зеленых глаз и даже не удостоил внимания объяснительный взгляд этого мужчины.
– Деревня! Ох! Если он сейчас не отвяжется, я подниму драку! – произнес Литтл Джон вслух гнусаво. – Век назад это вызвало бы дуэль, столь назойливое внимание незнакомого человека.
– Это оскорбляюще! – определился Литтл Джон. – Он заслуживает наказания. Я накажу его, а потом навсегда покончу со своим босьячным прошлым.
Вопреки помыслам Литтл Джона, его внутренняя аудитория всё больше интересовалась Лос-Хеледосом и его старинной архитектурой. И Литтл Джону пришлось заняться вчерашним гостем, который не унимался.
– Лос-Хеледос – гавань любви! Мой друг, Лос-Хеледос! Э, да ты не знаешь, что это такое! Лос-Хеледос – самый признанный причал человеческой любви и гуманности! Иностранцы, американцы! Представь себе, разве можно удивить чем-то американцев? Так вот, они говорят, вот это гавань любви. Ох, только Лос-Льянос чего стоит, а эти церкви, монастыри, и опоясали город, как хоровод красавиц. Нет, ты бывал в Руатеасе? Нет? Как это так? А в Леановердосе?
Литтл Джон вздохнул и я сейчас скажу вам, что он сделал: в литературе это выговаривается мило – алитерация! Или, как бы это объяснить?! Вот да, может вспомните; друг хочет предостеречь вас от чего-то смертельно опасного, он прищуривается и выговаривает по буквам ровно два раза слово “никогда”. Почему два, если мы опутаны нечетными числами? Но лучше, проверьте сами, два “никогда” создают большее давление на ментальное пространство нежели одно, в это же время как два “люблю”, похоже на лекгомысленность.
Джон пошел на концовку в своей вчерашней речи, но решил на всякий случай прокрутить рефрен:
– Ты бывал в Лос-Льяносе, ты видел Руатеас, ты видел Леановердосе?
– Ты бывал в Лос-Льяносе, ты видел Руатеас, ты видел Леановердосе?
Литтл Джон хотел отрыгнуть, но в ту секунду, когда он втянул живот, его догнал и остановил мужчина, тенью преследовавший его чуть не полкилометра с газетного киоска.
Мужчина казался чем-то смущеным.
– Извините, одну минуту…
– В чем дело?!
На глазах незнакомца произошла устрашающая метаморфоза: Литтл Джон из мастера Тайцзи превратился в мастера тайского бокса. Хрипящий голос вполне дотянулся до такого сравнения.
– Извините, я хотел сказать, что у вас брюки прорваны сзади.
– Чего-чего? – Первым делом в голову Джона проскользнула мысль, каким ударом из муай-тай угостит он этого грубияна, когда выходка незнакомца окажется ложью. И полуэлегантным движением настоящего лосхеледосца Литтл Джон дал нагрузку своей талии, обвивая взглядом свои ягодицы.
К несчастью Джона доброжелатель оказался прав, – чуть ниже пояса брюки были разверзнуты и оттуда зияла красная пропасть ватных бельгийских трусов. Литтл Джон оторопел. Именитый лосхеледосец терпел разгромное поражение перед деревенщиной. Вот он полный срам, провал, даже эта нарочито вежливая интонация “деревенщины”, всё это было плевком в иммидж. Ум Литтл Джона лихорадочно забился, как дичь в силках, ищущая спасения. Губы из трубы превратились в трубочку от апельсинового сока.
– Как выпутаться? – мысленно спросил Джон своих вчерашних собутыльников, разглядывая свой зад, но ответа не последовало, собеседники попрятались под зад Джона.
– Что ответить этому остолопу? – Перед мысленным взором колорита снова расплылась вчерашняя гулянка. – Вино, меня всегда спасало вино, меня оно и погубило! – подытожил он,сникнув. – И, клянусь, я пойду сейчас и взорву все винные погребы и магазины во всем Лос-Хеледосе. А потом пойду помолиться в Руатеас! Там найду отца Феокаста, который столько раз звал меня в монастырь на беседу …
И Литтл Джон медленно поднял голову, не сросся бы он там со своими ягодицами. На экзекуцию, так хотя бы с честью.
– А потом в Руатеас, или Леановердос! На покаяние! – пробормотал он.
Через мгновение его глаза навахой полоснули “деревенщину” сверху вниз; от угодливой мины визави Литтл Джон опять почувствовал себя в своей тарелке, городским хищником. Он выделил в этом человеке что-то от гостя, которому вчера столько втолковывал про Лос-Холедос. И с автоматическим ехидством Литтл Джон спросил:
– Послушай, любезный, а ты бывал в Лос-Льяносе?
– В Лос-Льяносе? Неет…
– А ты видел Руатеас?
– Неет…не видел.
– А в Леановердосе?
– Нет не успел как-то…Я только… – начал оправдываться “деревенщина” с простодушной открытостью, не видя подвоха.
Литтл Джона полностью сформулировал мысль, которая змеей вползла в сознание, теперь оставалось нанести последний уничтожающий удар. Он превращал поражение в чистую победу, – на лопатки его, деревенщину.
– Так вот, дружище, если ты не был в Лос-Льяносе, не видел Руатеас, если не видел Леановердос, чего же ты битых полчаса пялишься мне в зад?
И Литтл Джон, – “без честь имею” – цокнул языком, обернулся на каблуках на все 180 градусов, оставив поле боя побежденным, сами оплакивайте своих убитых. И ужасно довольно удалился в сторону ближайшего ресторана, совершенно не беспокоясь о своем экстравагантном виде, понимая, что вот за такие моменты его и будут любить потомки и что это надо, безусловно, отметить.
По дорогу он улыбался самому себе, раскладывая мизансцены будущего застолья, фантазируя каким расписанным преподнесет он друзьям этот бессмертный фрагмент своей жизни и как от сумасшедшего хохота они будут лезть под стол.
Пропали отрыжка и икота.
– Сегодня, точно не день бросать пить!

 

Advertisements

About sosomikeladze

I was born to change the world!

დისკუსია

კომენტარები ჯერ არ არის.

კომენტარის დატოვება

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / შეცვლა )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / შეცვლა )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / შეცვლა )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / შეცვლა )

Connecting to %s

კატეგორიები

კონსულტაციები/ქოუჩინგი

პუბლიკაციების არქივი

შეიყვანე შენი ელ-ფოსტის მისამართი, რათა მიიღო შეტყობინებები ბლოგზე არსებული სიახლეების შესახებ

Join 4,555 other followers

  • 143,695 ნახვა

ჩემს შესახებ (“ებაუთ მე”)

“Я знаю, я действую” (цикл аудиороликов “Дружим с жизнью”)

“Gogo Gogoni” (2016 წლის ზაფხულის ჰიტი)

“გილოცავ, გილოცავ”

“ტანგო პირველი სიყვარული”

ბლოგის შესახებ

საკონტაქტო ინფორმაცია

E-mail: sosomikeladze@gmail.com;
Skype: ronini2375

%d bloggers like this: